От редакции: Анна Толстая-Адамова, врач-терапевт высшей категории; уроженка Донецка; участница СВО с 2022 года, командир отделения сбора и эвакуации раненых 87 полка МО РФ, ветеран боевых действий, в настоящее время — в запасе; кавалер медалей Суворова и За Воинскую доблесть. Обладатель национальной премии «Имперская культура — 2024». Автор канала «Записки доктора Ани». Ведущая медицинской рубрики на страницах «Ридуса».

Публикуем отрывки из её книги «Краткий курс по тактическому выживанию на гражданке». Сегодня — пятая глава.

Ссылка на предыдущую четвертую главу

Он вернулся и обнаружил, что говорит на другом языке. Не в метафорическом смысле. В самом прямом. Слова те же, значения другие. Грамматика та же, интонации чужие.

Он открывает рот — и окружающие смотрят с лёгким недоумением, как на иностранца, который выучил язык по учебнику, но не понимает, что «нормально» не всегда означает «нормально».

Перевод требуется постоянно.

Он говорит: «Норм». Гражданские слышат: «Всё хорошо». Он имеет в виду: «Я жив, остальное неважно».

Он говорит: «Бывало и хуже». Гражданские слышат: «Ничего страшного не случилось». Он имеет в виду: «Я видел такое, о чём вам лучше никогда не знать».

Он говорит: «Справлюсь». Окружающие слышат: «Мне не нужна помощь». Он имеет в виду: «Я привык справляться сам, потому что там, где я был, помощь не всегда приходила вовремя. Но это не значит, что мне не нужна помощь. Я просто не умею просить. И не умею верить в то, что мне помогут».

Это не ложь. Это перевод с военного на гражданский. Слова одни, смыслы разные.

Молчание — это отдельный язык

Он молчит не потому, что ему нечего сказать. Он молчит потому, что некоторые вещи не помещаются в слова. Нет таких слов. Или есть, но они звучат искусственно, фальшиво, наигранно.

Гражданские принимают молчание за холодность. Или за высокомерие. Или за обиду. Кто-то обижается в ответ. Кто-то пытается разговорить. Кто-то отступает и больше не подходит. А он просто не знает, как перевести.

«Плюс» в сообщениях — это не просто знак

Это — «я здесь», «я жив», «я думаю о тебе», «у меня нет времени набирать текст, но я хочу, чтобы ты знал: я рядом».

Гражданские не понимают, почему он отвечает «+» на длинное сообщение. Они ждут слов. А он даёт сигнал. Этого достаточно. Там этого было достаточно. Здесь — нет.

Он говорит: «Буду». Люди слышат: «Через полчаса». Он имеет в виду: «Я в пути, точное время назвать не могу, но я помню о вас и вернусь». Он так говорил там. И это работало.

Он говорит: «Не сейчас». Но вместо этого слышат: «Мне неинтересно». Он имеет в виду: «Я не в том состоянии, чтобы говорить об этом. Возможно, я никогда не буду в том состоянии. Но это не имеет отношения к тебе. Это имеет отношение ко мне».

Некоторые слова он вообще перестал использовать. «Ужасно». «Кошмар». «Катастрофа». Здесь все бросают их по поводу пробок, погоды, опоздавшего курьера. Он не может. У него эти слова забрали. Они теперь значат другое.

Юмор — это минное поле

Там юмор был чёрным. Иногда кромешно чёрным. Это был способ выжить. Способ остаться человеком, когда вокруг всё кричит об обратном. Здесь такой юмор не работает. Он пошутил однажды в компании. Про погоду. Про дрон. Про воду. Никто не засмеялся. Кто-то отвёл глаза. Кто-то сказал: «Ты вообще нормальный?» Он запомнил. Больше не шутит. Или шутит только со своими. С теми, кто знает, что смех не всегда про веселье. Иногда он про то, что ты ещё жив.

Жена говорит: «Давай обсудим». Он слышит: «Сейчас будет серьёзный разговор». Он готовится к худшему. Она говорит про цвет обоев. Он выдыхает. Но тело ещё несколько минут остаётся в режиме ожидания.

Дети — это самый сложный перевод. Дочь спрашивает:

— Пап, а почему ты не спишь ночью?

Он не может сказать правду.

— Просто не хочется.

— А ты спал на войне?

— Спал.

— А там страшно?

Он зависает. Перевод невозможен. Для неё «страшно» — это темнота в комнате и монстр под кроватью. Для него это другое.

— Иногда.

И меняет тему. Она не настаивает. Дети умнее взрослых. Они чувствуют границы и не бьются о них лбом.

Матерные слова — это целая галактика

Там мат был не ругательством. Он был смазкой для механизма. Без него ничего не работало. Мат был междометием, глаголом, существительным, обстоятельством, способом сбросить напряжение, когда по-другому не получалось. Здесь мат — это неприлично. Он сдерживается. Почти всегда.

Иногда прорывается. И тогда окружающие смотрят на него как на дикаря. А он думает: «Вы бы слышали, как мы там разговаривали».

Цифры

Там он говорил цифрами. Координаты. Время. Расстояние. Точки. Количество. Вес. Здесь цифры — это цены в супермаркете и проценты по кредиту.

Он иногда ловит себя на том, что смотрит на ценник и переводит в другие единицы. Не в деньги. В ресурс: «Столько же стоит пара хороших берцев». Или: «На эти деньги можно было купить генератор».Он не говорит это вслух. Просто думает. И молча кладёт товар в тележку.

Имена

Он избегает имён. Не всех. Только тех, что остались там. Когда кто-то здесь случайно произносит такое же имя, он вздрагивает. Не подаёт виду. Просто внутри что-то сжимается. Он не объясняет. Зачем? Гражданские не виноваты, что их коллегу зовут так же, как того парня. Они не знают. И не должны знать.

Позывные — это отдельный язык. Почти тайный. Почти мёртвый здесь. Там у каждого был позывной. Не потому что скрывались. А потому что имя — это слишком личное. Слишком уязвимое. Позывной — это функция. Это роль. Он защищает. Он описывает. Он остаётся, даже когда человек уходит.

Он до сих пор помнит их все. Шёпотом. Как пароль, который никто не спрашивает, но он всё равно держит его в голове. Шах. Тихий. Гусь. Москвич. Борода.

Некоторые позывные были смешными. Некоторые — страшными. Некоторые — настолько точными, что он забывал настоящие имена. Да и зачем они были нужны? Там все были друг для друга не по паспорту.

Здесь позывных нет. Здесь — имя-отчество. Здесь — фамилия в документах. Здесь — никто не поймёт, если он случайно назовёт кого-то «Шахом». А он иногда хочет. Просто чтобы вспомнить. Просто чтобы произнести вслух. Но некому.

Однажды он встретил бывшего сослуживца. Столкнулись в метро. Тот шёл с женой, с детьми, с пакетами из супермаркета. Обычный гражданский мужик. Он открыл рот — и чуть не сказал позывной. Осёкся. Назвал имя. Настоящее. Тот улыбнулся. Но глаза на секунду стали другими. Как будто он тоже вспомнил. Как будто на секунду они оба оказались не в метро.

Они попрощались. Разошлись. И он подумал: «Мы носим два имени. Одно для паспорта. Другое для тех, кто знает нас настоящими». И неизвестно, какое важнее.

География

— Я был там, — говорит он.

— Где именно? — уточняют гражданские.

Он называет город. Они кивают. Для них это просто точка на карте. Для него — запах, цвет неба, вкус воды, лица, голоса, температура воздуха утром и вечером, текстура грязи, звук ветра. Он не может это перевести.

— Да, там, — говорит поэтому просто. И всё.

Дом — тоже слово с двойным переводом

— Ну как дома? — спрашивают все.

— Норм, — отвечает он привычно.

И каждый раз делает короткую паузу. Потому что слово осталось прежним. А смысл изменился.

Когда-то дом был адресом. Местом, куда возвращаются после работы, командировки или отпуска.

Изображение сгенерировано при помощи ИИ. © ridus.ru

Потом домом стал блиндаж. Подвал. Место, где свои. Где знаешь голоса в темноте. Где можно на несколько часов снять броню и перестать ждать плохих новостей.

Там слово «дом» означало безопасность. Настолько, насколько она вообще существовала.

А потом он вернулся. К тому же подъезду. К той же двери. К тем же окнам. И понял, что снова не знает перевода. Потому что дом оказался не стенами. Не крышей. Не адресом.

Домом оказались люди. Жена. Дочь. Кошка, считающая себя главным человеком в квартире. Смех из соседней комнаты. Чайник на кухне. Обычная жизнь. Та самая, ради которой всё и было.

И ему понадобилось время, чтобы снова привыкнуть к этому значению.

Самое трудное — переводить не для других. Для себя. Когда внутри звучит команда: «Внимание», а снаружи ничего. Когда тело говорит: «Опасно», а глаза видят мирный пейзаж. Когда память кричит: «Беги», а ноги стоят на месте. Вот тут перевод не работает. Тут нужен не переводчик. Тут нужен сапёр.

Он учится. Медленно. С ошибками. Иногда срывается. Иногда говорит на своём языке и не замечает, что его не понимают. Иногда, наоборот, так старается говорить на гражданском, что теряет себя.

Баланс — это не точка. Это процесс.

— Я устал, — говорит он жене.

— Тяжёлый день, — слышит она.

«Я устал от необходимости переводить каждую мысль, каждое чувство, каждую секунду своего существования на язык, который не является моим родным», — имеет он ввиду.

Но она обнимает его. И перевод не нужен. В кои-то веки.

• Телеграм
• Дзен
• Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.