Глава 2

Ссылка на первую главу

Уже в ноябре 1817 года Скупщина принесла присягу Милошу и провозгласила его официально князем, а сам титул — наследственным, после чего Милош перебрался в Крагуевац и объявил его своей столицей. Султан должен был подтвердить княжеское достоинство нового правителя Сербии своим фирманом, но всячески это оттягивал.

Лишь после Адрианопольского мирного договора от 6 сентября 1829 года, завершившего очередную русско-турецкую войну 1828–1829 годов, появились султанские хатт-и-шериф и берат, утверждавшие Милоша Обреновича баш-кнезом, то есть наследственным сербским. верховным князем. Сербия же объявлялась вассальным княжеством с внутренней автономией. Кроме того, Милош исходатайствовал у Порты выселение мусульман с территории Сербии, за исключением нескольких укреплённых городов, в пятилетний срок и фиксированную сумму дани Османской империи.

В августе 1832 года сербский просветитель Вук Стефанович Караджич, три года проработавший бок о бок с Милошем Обреновичем, написал ему письмо (по форме напоминавшее скорее философско-политический трактат) с критикой существовавших в Сербии порядков и советами, как эту ситуацию можно исправить. Первейшей из таких мер было названо принятие «правицы», то есть конституции, и создание правительства.

«Надо было дать установление или, по нынешнему европейскому выражению, конституцию… чтобы определена была форма правления и чтобы учреждено было правительство… Сие установление и законы не должны только обещать народу., но на большом сейме объявить и утвердить присягою так, чтобы нарушитель оных, кто бы он ни был, считался неприятелем народа и отечества и как таковой судился по законам, и чтобы всё, что таким образом учредится и установится, хранить как величайшую святыню», — писал Вук Караджич.

Этот перевод письма на русский сделал сам Вук Караджич для отправки в российский МИД, что понадобилось, так как Милош Обренович совершенно не переносил критики и пришёл в ярость, после чего попытался очернить Вука Караджича в глазах российских властей, а тому пришлось бежать из Сербии и даже на территории Австрии опасаться за свою безопасность — суровый и крутой нрав князя был ему хорошо известен.

«Вот в наше время имеем примеров в Европе, как народ низвергает и прогоняет своих королей, которым владение досталось Бог знает от скольки дедов, тем паче в Сербии, где все люди знают, когда Вы были как они теперь… и что они вас добровольно никогда не выбирали, но насильно по Вашей воле подтверждали», — особенное негодование Милоша, по всей видимости, вызвали прогнозы развития событий, которые Караджич давал на тот случай, если князь проигнорирует его советы.

Характерно, что сам харизматичный лидер, в отличие от Карагеоргия, был неграмотен. Темперамент и мастерство владения саблей с лихвой компенсировали безграмотность.

Прогноз Вука Караджича начал сбываться достаточно быстро. Недовольство автократическим стилем правления князя Милоша постоянно росло и достигло пика в начале 1835 года. На Рождество поднялся мятеж во главе с ресавским воеводой, знаменосцем Карагеоргия Милетой Радойковичем. Пять тысяч вооружённых восставших сербов собрались под стенами столичного Крагуевца.

Серьёзную роль в формировании их требований сыграло письмо Вука, разошедшееся во множестве копий по Сербии. Чтобы успокоить страсти и утихомирить мятежников, князь Милош был вынужден пообещать даровать Сербии конституцию, которая упорядочила бы внутреннее управление. Уже в феврале 1835 года Сербия получила обещанную конституцию, названную «Сретенской» по дате принятия. Однако она была отменена, так и не вступив в силу, так как не устраивала ни сербские элиты, ни Россию, ни Турцию. Словом, по нраву она пришлась лишь князю, чью власть и укрепляла.

В 1838 году Порта по соглашению с Россией и в соавторстве с представителями сербского княжества подготовила свой вариант конституции — хатт-и-шериф автономной провинции, в историю вошедший как «Турецкая конституция». По ней в княжестве вводился сенат из 17 постоянных членов, сменить которых князь мог лишь в случае доказательства их вины перед Портой, что существенно ограничило княжескую власть.

Общенародной Скупщины, которую все в Сербии ждали, «Турецкая конституция» не предусматривала. Успокоения в обществе эта конституция не принесла. Был недоволен ограничением своей власти и князь Милош.

В итоге 1 июня 1839 года он был принуждён отречься от престола в пользу чахоточного сына Милана, который умер от своей болезни ещё до конца месяца. Престол перешёл к малолетнему Михаилу, власть же до его совершеннолетия принадлежала Наместничеству — брату Милоша Еврему Обреновичу, Авраму Петрониевичу и Томе Вучичу-Перишичу — туркофилам и уставобранителям (защитникам «Турецкой конституции»).

Но летом 1842 года в результате дворцового переворота, устроенного уставобранителями, а именно Томой Вучичем-Перишичем, Михаил Обренович был свергнут, и Обреновичи покинули Сербию.

Уставобранители представляли собой довольно пёструю социальную группу, в которую входили крупные торговцы, старейшины, участвовавшие в борьбе против турок, и чиновничья бюрократия. Их резкое недовольство вызывало безоглядное самовластье Милоша Обреновича и правовая необеспеченность личности и имущества, несмотря на введение «Турецкой конституции» в 1838 году, которую князь попросту игнорировал, за что и поплатился.

Так закончился первый период правления династии Обреновичей во главе с её патриархом и основателем князем Милошем.

Показательны личные особенности двух сербских вождей — Милоша и Карагеоргия.

Если «Георгию Чёрному» свойственно осознание недостатков своей натуры, он даже на скупщине в Орашце сперва отказывается возглавлять восстание, ссылаясь на то, что «слишком раздражителен и несдержан», и «в случае малейшего неповиновения застрелит ослушника». Он был не чужд рефлексий — «взрыв вспыльчивости, раздражительности, крайней грубости и властолюбия сменялись долгими часами покаянного молчания, слёз и тяжёлой депрессии, как это было после убийства своего брата Маринка или гайдука Гавры Одноглазого, или во время бегства из Сербии».

Отмечали эти черты характера Карагеоргия и окружающие. Митрополит Стефан Стратимирович, чья кафедра располагалась в городе Сремски Карловцы на австрийской территории, писал, что хотя Карагеоргий суров и вспыльчив, но справедлив и настоящий герой.

Карагеоргий восприимчив к голосу разума, хотя, естественно, далеко не каждого станет слушать, он адекватно оценивает свои знания и способности, понимая, что в вопросах международной политики не особо сведущ и не искушён в дипломатических тонкостях, потому и приближает к себе и даже делает воспитателем своего сына Алексы сербского интеллектуала и даже энциклопедиста Досифея Обрадовича, перебравшегося в Сербию из Австрии с началом восстания.

«Досифей „растолковывал“ ему (Карагеоргию) получаемую корреспонденцию. Писатель, остававшийся приверженцем духа Просвещения, облагораживающе действовал на своенравную, крутую, не знающую пределов власти натуру вождя. Это он в 1809 году удержал Карагеоргия от разгрома дома русского дипломатического представителя К. К. Родофиникина (грека на русской службе), покинувшего Белград вместе с панически бежавшими в Австрию сербами после прорыва турецких войск. Карагеоргий бушевал в ярости, но уступил просьбам и увещеваниям оставшегося в столице Досифея», — пишет историк И. И. Лещиловская.

Люди из абсолютно разных миров, с диаметрально противоположным жизненным опытом, но при этом Карагеоргий находил в себе силы побороть гордыню и прислушаться к советам немощного старика. Более того, в 1810 году Обрадович стал членом Правительствующего совета. Карагеоргий доверял Обрадовичу «обо всём» говорить с русским представителем. По словам Родофиникина, он предпочитал передавать официальную корреспонденцию, поступавшую на имя Карагеоргия из России, через Досифея Обрадовича.

«Иеромонах не только прочитает и переведёт ему вразумительным образом, но притом присовокупит и свои примечания, и советы как человек, истинно любящий своё отечество и здравомыслящий», — писал Родофиникин главнокомандующему Молдавской армией А. А. Прозоровскому.

Совсем иначе отнёсся Милош Обренович к достаточно тактичным по форме попыткам своего придворного «Мерлина» Вука Стефановича Караджича давать ему советы и реалистично оценивать перспективы и обстановку в стране.

У Милоша, почти что кичившегося своей неграмотностью, это вызвало ярость, ведь была уязвлена его гордость. Он не нуждался в поучениях разнообразных грамотеев, к тому же финансово зависевших от него.

В отличие от легендарного короля Артура, сербскому князю Милошу свой мудрец был не нужен. Очевидно, попытки давать советы Милош воспринимал как посягательство на своё самовластье, что задевало и оскорбляло его эго, по всей видимости, воспринимавшееся им как центр мироздания. Парадоксально, но подобный эгоцентризм и позволил Милошу найти общий язык с турками, в отличие от идеалиста Карагеоргия. Эта мотивация османским пашам и агам была предельно понятна, а это создавало основу для взаимодействия.

«Никакие личные интересы не могли его склонить к проведению миролюбивой политики», — писал про вождя Первого сербского восстания историк Стоян Новакович.

Но преимуществом Милоша Обреновича было то, что он обладал изрядной политической хитростью, гибкостью и лукавством. Он не ставил идею превыше жизни, довольствуясь одной лишь полнотой власти. Если Карагеоргий был прямолинейным воином и прирождённым вождём, то Милош был скорее от природы одарённым, изворотливым, расчётливым дипломатом, действовавшим не эмоционально, а исключительно рассудочно. Его основным жизненным мерилом, критерием была не правда, а эффективность,

Иллюстративна история из ранней биографии Милоша Обреновича. В 1814 году, когда Карагеоргий уже покинул Сербию, a первое восстание было подавлено, османы доверили Милошу в управление Чачакскую и Крагуевацкую нахии. Чтобы оправдать и закрепить доверие, Милош поучаствовал в подавлении антитурецкого восстания, вспыхнувшего в Чачакском крае под руководством воеводы Хаджи Проданова (29). И если бы тучи не начали сгущаться над самим Милошем, вряд ли бы он принял участие и во втором восстании, ведь Милош в первую очередь рассматривал выгодность того или иного события для себя лично, в отличие от идеалиста Карагеоргия, готового рисковать головой ради высокой цели. Эти диаметральные противоречия в характерах двух родоначальников сербских династий предопределили жесточайшее противостояние внутри сербского общества на целое столетие вперёд.

Расчётливые и лукавые против преданных, верных идеалистов. Прагматики и мечтатели. С одной стороны — рациональный макиавеллизм, а с другой — прямодушие и благородство. Так вышло, что первым критериям в основном соответствовали симпатизанты либо Турции, либо Австрии, а вот вторым — России (хоть подобная трактовка и есть значительное упрощение в попытке уложить противоречивую реальность в некую схему).

С некоторой долей допущения можно сказать, что и сегодня в коллективном сознании (или душе) сербского народа продолжается эта борьба Карагеоргиевичей и Обреновичей — мечтателей-идеалистов, руководствующихся национальным историческим мифом, и сухих осмотрительных прагматиков, лишённых эмоциональной, иррациональной составляющей. При этом нельзя однозначно расставить знаки «плюс» и «минус» — скорее, одни уравновешивают, дополняют других, придавая сербскому национальному проекту известный стратегический баланс, устойчивость и равновесие.

2 сентября 1842 года сторонники Томы Перишича-Вучича в символическом месте — на холме Врачар (30) на окраине Белграда — провозгласили князем сына Карагеоргия Александра Карагеоргиевича (семья Карагеоргиевичей вернулась в Сербию в октябре 1839 года), которого сразу же признали и Турция, и европейские державы. Всеми делами на скупщине заправлял Тома Вучич, явившийся в крестьянской одежде, с феской на голове, опанках на ногах и с пистолетом за поясом. Он агитировал собравшийся народ против Михаила Обреновича и за Александра Карагеоргиевича, обвиняя Михаила в подстрекательстве к восстанию в соседних областях «против своего и нашего царя», то есть султана. Присутствовавшие там османские сановники Кьямиль-паша и Шекиб-эфенди выразили депутации скупщины во главе с Аврамом Петрониевичем своё полное удовлетворение и «пред всем народом надели князю на голову феску». Через месяц из Стамбула был послан берат, узаконивший власть Александра Карагеоргиевича.

На Видовдан 1843 года народная скупщина вновь остановила свой выбор на Александре, максимально легитимизировав его власть, после этого он был признан, наконец, и Россией.

Несмотря на казённую туркофильскую риторику, именно в это княжение усилилась вестернизация сербского общества, наконец-то изменился облик городов, стремительно утрачивавший ориентальные очертания, стал меняться народный костюм, появился телеграф. В 1844 году был принят сербский гражданский сборник законов, за основу которого было взято австрийское законодательство 1811 года. Этот гражданский сборник законов действовал в Сербии до 1941 года (32).

Несмотря на проевропейские симпатии и курс, князь Александр пользовался и благосклонностью Порты. Особенно усилилась османская поддержка молодого князя после его посещения султана в Стамбуле в 1846 году, которому он, высказывая свою преданность, ритуально целовал ноги. Ни до, ни после ничего подобного не делал ни один правитель Сербии.

В это же время в княжестве оформилась первая молодёжная организация современного типа «Душанов полк». Толчком к её созданию для учащихся во многом стал именно жест князя Александра в отношении султана, сделанный в соответствии с османским протоколом.

Молодёжь негодовала, узнав, что князь опустился на колени и целовал туфли султана. Куда больше им импонировал Михаил Обренович, которого они считали борцом против турецкого господства. Своеобразный восточный придворный этикет больно ранил молодых и горячих патриотов, считавших, что князь должен был повторить подвиг Милоша Обилича, а он вместо этого опозорил сербство и теперь недостоин престола.

Просуществовав несколько месяцев, организация распалась в связи с летними каникулами. Наверное, своим настроем и пылом члены «Душанова полка» были весьма близки к членам «Молодой Боснии», несмотря на разделяющие их 60 с лишним лет. Общая черта молодёжных организаций — радикализм, привязываемый к формальностям, публичным мелочам, вызванный отсутствием широты взгляда в силу возраста и из-за вполне объяснимого малого личного опыта. Любое событие, выбивающееся из их узких рамок восприятия вызывает гипертрофированное возмущение, им чрезвычайно сложно воспринимать события в контексте, так как пока они с этим контекстом даже не знакомы. Из-за подобных особенностей такие группы — отличный объект для манипуляций со стороны значительно более старших/опытных игроков. По верному замечанию философа Александра Горянина, «радикалы лишь отдаляют цели, которые пишут на своих знамёнах».

Князь Александр был из тех, кто приближает цели, потому что туркофильство и лояльность султану носили во многом показной характер, за которым скрывалась активная организационная работа, направленная на реализацию сербского национального проекта. Но общественности, в особенности её юной части, это было далеко не очевидно.

Ориентируясь во внутриполитической жизни на просвещённую Европу, и в первую очередь — на соседнюю Австрию, во внешней политике князь Александр Карагеоргиевич строго следовал в фарватере своего формального сюзерена — турецкого султана.

Вполне вероятно, что в контексте конкретных условий того времени это было оптимальной стратегией поведения, позволявшей Сербии достаточно спокойно развиваться, вставать на ноги, постепенно освобождаясь от наносной восточной шелухи и чужеродных культурных наслоений, наросших за века османского ига. Однако далеко не всех внутри темпераментного сербского общества такое неторопливое поступательное движение на пути к полной национальной независимости устраивало.

Многим хотелось значительно более быстрых изменений государственного статуса Сербии, и препятствием на пути к этому эти люди видели как раз уставобранителей и режим князя Александра Карагеоргиевича.

• Телеграм
• Дзен
• Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.