Как становилась сербская государственность. Глава 4

Ссылка на третью главу

Летом 1875 года в Герцеговине вспыхнуло восстание, направленное против османской администрации, турок и всего турецкого в целом. Русский консул в Сараево А.Н. Кудрявцев докладывал в Петербург о причинах этого восстания, не скупясь на краски и эмоции, достаточно необычные в сухой дипломатической переписке, следующее:

«Известно всем и каждому, что Герцеговинское восстание было возбуждено экономическим разорением страны, безобразием местных администраций и вообще безвыходным положением христианского населения, претерпевающего столько унижений, мучений и унижений от магометанского населения и турецких чиновников. Что делали и как жили христиане? В поте лица своего они работали дни и ночи, платили, пока могли, подати и повинности правительству, выплачивали третью и четвёртую части помещикам, поили, кормили и насильственным образом одаривали жандармов, столь часто появлявшихся в их сёлах. И пока был ещё кусок хлеба у себя дома, пока жена и дети имели на себе хотя бы рубашки, сносились убийства и увечья, унижения и неправды перед судилищем турецких кадий, оскорбления и осквернения самого бесчеловечного свойства от бегов и ак. Но когда этого куска хлеба не стало, а жандармы наехали на сёла с требованием «вынь да подай откуда хочешь», народ бежал в горы, и из экономического или аграрного вопроса восстал давно ожидаемый, по усилиям Европы отклоняемый вопрос политический».

А не стало куска хлеба у православных герцеговинских крестьян по причине неурожая в 1874 году и последовавшей за ним невиданно холодной и долгой зимы, вызвавшей падёж скота и, как следствие, голод по всей Герцеговине. Однако турецких сборщиков налогов это не остановило. Потому неудивительно, что герцеговинские сербы взялись за оружие. Хотя не будем лукавить и признаем, что это был всего лишь удобный повод для давно зревшего и подготавливаемого восстания против ненавистных османских угнетателей. Условия совпали, и пробил час.

Началось восстание с нападения гайдуков (участников антитурецких восстаний XVI-XIX веков называли «гайдуки» или «ускоки», в XX же веке на смену этим терминам пришли «комит» и «четник».

Любопытно, что наименование «усташ», в переводе означающее «повстанец», после Второй мировой намертво прилипшее к хорватским фашистам, ещё на рубеже XIX-XX веков активно использовалось сербскими борцами за свободу, о чём свидетельствуют многочисленные надгробия в южной Сербии с надписями «Српски Усташа» на могилах погибших в боях за отчизну сербских витязей) на турецкий торговый караван на горной дороге из города Мостар в город Невесинье 23 июня 1875 года.

Уже в августе восстание охватило практически всю территорию Герцеговины и как лесной пожар перекинулось на Боснию. Турки закономерно ответили на это репрессиями и геноцидом православного сербского населения. Иного от них никто и не ожидал, эти меры лишь подхлестнули восставших и позволили вовлечь в сопротивление тех, кто ранее опасался, сомневался и старался остаться в стороне.

Современник этих событий, русский консул в Дубровнике (в Черногорию и контролирующуюся австро-венграми прибрежную Далмацию, чьей столицей и был Дубровник, хлынуло множество сербских беженцев) А.С. Ионин писал в МИД 23 сентября 1875 года:

«Мы до сих пор не имеем возможности ещё вполне вообразить все размеры настоящей катастрофы. Будет ли война или мир, её последствия в скором времени предстанут во всём своём ужасе, как горькое осуждение против Турецкой империи, как самый законный предлог для общественной благотворительности. Бывают и в других странах революции и бедствия, но здесь — это не революция, а зверское истребление и людей, и всего, что они производят».

Россия и Австро-Венгрия, опасавшиеся эскалации локального конфликта, пытались оказать давление на Порту с целью заставить её умиротворить восставших и пойти навстречу их требованиям, однако эти двусторонние дипломатические усилия не увенчались успехом — Стамбул продолжил попытки силой подавить восстание. Тогда в ход пошли иные методы давления на османов.

Описания турецких зверств против христиан-повстанцев, появившиеся в прессе, всколыхнули всю Европу. Повсеместно стали возникать общественные движения помощи повстанцам и беженцам. Но живее всех на призыв о помощи, доносившийся с Балкан, ожидаемо откликнулась общественность России.

По всей империи стихийно начали возникать «Славянские комитеты» и шириться движение в поддержку «стонущих под османским игом православных славян». Окрашенное в идеалистические тона, это движение охватило буквально-таки все слои русского общества, включая крестьянство. Была в этом и заслуга самих восставших герцеговинских сербов — они сумели в короткие сроки грамотно наладить информационно-пропагандистскую работу.

Уже 20 августа 1875 года в петербургской газете «Голос» была опубликована прокламация повстанцев, где содержался призыв ко всем народам, находившимся под султанским игом, подняться на борьбу с оружием в руках, а к «остальным славянам» — просьба «помочь... чтоб вскоре можно было сказать, что турецких райов более не осталось» («христианская райя» — вполне официальное, наполненное высокомерным презрением определение немагометанского, то есть нетурецкого населения Османской империи).

Хотя вполне возможно, что успехи восставших не были столь уж случайны, а публично озвученные его причины были всего лишь поводами для давно планировавшейся акции.

Вспомним агентурные сети, десятью годами ранее создававшиеся по инициативе Илии Гарашанина и князя Михала Обреновича на оккупированных османами сербских землях. А прокламацию для русского читателя удобнее и разумнее написать в тиши редакционного кабинета в Санкт-Петербурге, нежели ждать, пока это сделает кто-то из восставших сербских крестьян в горах Герцеговины (что вряд ли произойдёт по объективным причинам), откуда текст ещё как-то надо было переправить за тысячи километров в столицу Великой имперской Матки-Руси. Но эти технические детали и нюансы нисколько не умаляют значения и размаха Герцеговинского восстания — даже наоборот.

Результаты грамотной информационно-пропагандистской работы появились сразу. Уже осенью 1875 года на Балканы на собранные в России пожертвования был отправлен первый санитарный отряд в составе 35 врачей и медицинских сестёр, который развернул госпитали в Дубровнике и Черногории для беженцев и раненых повстанцев.

Русское гражданское общество своими гуманитарными инициативами заложило, по сути, фундамент тыла для восставших герцеговинских сербов. Тогда же в Герцеговину и Боснию потянулись и первые русские добровольцы. Любопытно, что среди них было множество представителей революционной молодёжи, в России пребывавших на нелегальном положении. Вероятно, их отъезд из России был на руку и Жандармскому управлению (политической полиции того времени), так как тем самым существенно снижалось общественно-политическое напряжение внутри страны (по крайней мере, в теории), потому пересечению бунташным элементом границы могли не препятствовать вполне осознанно, ведь таким образом носители слепой пассионарной энергии просто перенаправлялись в относительно безопасное для государственной системы и её интересов русло.

Такую же тактику российские власти применили и спустя 150 лет — в 2014-2015 годах, когда не препятствовали выезду пассионариев как потенциально деструктивного элемента для участия в конфликте на юго-востоке Украины, причём как на стороне обандерившегося Киева, так и на стороне молодых народных республик, зато препятствовали их возвращению, тем самым решая задачу по сбросу излишков пассионариев из России и задачу по накаливанию обстановки внутри Украины.

Ещё раньше подобная тактика показала свою эффективность на Северном Кавказе в преддверии Олимпиады в Сочи в 2014 году, когда участникам бандподполья не препятствовали в выезде из России в направлении сирийских песков, где большинство из них впоследствии и остались навечно. Эпохи меняются, а рецепты регулирования общества остаются прежними.

Мотивацией отправиться воевать за свободу далёких южных славян для революционно настроенной молодёжи во многом была вера в возможность установления чаемого ими народно-демократического строя в славянских землях после их освобождения из-под турецкого владычества.

Конечно же, это была измысленная прекраснодушными людьми теоретическая книжная утопия, причём каждое идейное направление вольнодумцев наполняло её своими сокровенными смыслами, но именно эта универсальность сделала Балканы привлекательными для представителей совершенно разных идейно-политических течений молодой российской общественной мысли.

Например, многим русским революционерам грезилось, что создание федерации демократических славянских государств может явиться преддверием к «освобождению русского народа» (поставил в кавычки, так как мы прекрасно знаем, к какому невиданному коммунистическому рабству привело такое «освобождение» в 1917 году) и послужить началом к основанию в будущем великой славянской федеративной республики, а уже эта идея была популярна не только в узких радикальных революционных кругах, но и в куда более широких общественных сегментах.

Всего осенью и зимой 1875 года в Герцеговинском восстании приняло участие около ста выходцев из Российской империи. Было некоторое количество добровольцев и из Западной Европы, но численно их было значительно меньше.

По оценке отечественного исследователя, историка-балканиста Светланы Ивановны Данченко:

«Общественное движение в России в пользу славян, возникшее во второй половине 1875 года, не угасло, как в Европе, а значительно расширилось, набрало силу и размах в следующем году — в связи с началом сербо-турецкой войны. Разумеется, без негласного одобрения властей это движение не могло бы принять такие значительные масштабы. При этом в определённый момент размер поднявшегося движения стал весьма беспокоить правящую элиту империи, особенно «порыв» и «энтузиазм» бывших крепостных крестьян и остального «серого люда».

Неожиданно в сферу внешней политики, ранее бывшую исключительно прерогативой МИДа, вторглось проявление низовой общественной инициативы. По определению Василия Николаевича Штрандтмана, «политика России имела основой традицию не форсировать ход событий для разрешения своих и вообще славянских насущных проблем»(49). А тут неожиданно все карты профессиональным дипломатам спутала широчайшая волна славянофильства, внезапно захлестнувшая всю Россию, действовавшая сама по себе, да к тому же ещё и подхлёстывавшая официальные круги.

Отметим важный факт — основной причиной столь бурного развития этой кампании была пресса. Российское общество наряду с властью, возможно, впервые настолько наглядно столкнулось с проявлением силы массового печатного слова.

Светлана Ивановна Данченко констатирует: «Под влиянием усиливавшейся день ото дня агитации прессы, расцвет которой приходится как раз на годы Восточного кризиса, движение в русском обществе началось», и при этом отмечает «фанатичный, истеричный характер» газетно-журнальной агитации. Вот занятная иллюстрация царивших тогда в обществе настроений:

«По свидетельству Г.В. Плеханова, в столовой рабочих Василеостровского патронного завода в Петербурге ежедневно за обедом читались вслух газетные сообщения о Герцеговинском восстании».

Небольшое отступление. Мне это напомнило мою родную московскую школу № 501 в Царицыно и наш выпускной класс, пришедшийся как раз на 1999 год, когда бомбили Югославию. Перед занятиями я покупал свежие газеты, и мы с товарищами читали вслух сводки с Косовского фронта, бурно радуясь победам югославских ВВС и ПВО, зачастую вымышленных из агитационно-пропагандистских соображений, но от того не становившихся менее приятными, а потом набрасывали на доске карту Югославии и отмечали потери НАТО-агрессора.

Возвращаемся в 1875-1876 годы. Итогом кампании по поддержке далёких балканских славян, всколыхнувшей всё российское общество, стало то, что русские средства были основным источником поддержки герцеговинцев.

Почему я столь подробно останавливаюсь на этом? Потому что в дальнейшем заложенная в эти годы широкая общественная традиция сочувствия и поддержки балканских славян в их устремлениях сыграет достаточно злую шутку с Россией.

В 1914 году российский истеблишмент будет в некоторой степени заложником этих уже сформировавшихся общественных пристрастий, поддерживаемых широчайшими массами населения. Как обозначил это В.Н. Штрандтман, «настроения русского общественного мнения и даже улицы как весьма сильно приподнятые в пользу Сербии»(54). И ещё один момент заставляет меня задерживать внимание на способе формирования общественных настроений — очень занимательна для меня эволюция власти слова над умами людей и её последствия.

В июне 1876 года сербский князь Милан обратился к Порте с предложением отдать ему в управление восставшие провинции, по сути, присоединить их к Сербии (проводя исторические параллели, отмечу, что сегодня это юго-восток Республики Сербской, которая также тяготеет к «отцеплению» от мусульмано-хорватской федерации и воссоединению с большой Сербией).

Турция проигнорировала эту неслыханную дерзость. Тогда Сербия в союзе с Черногорией немедленно объявила Османской империи войну. В июле османские власти доставили в Сараево покрывало с могилы Пророка Мухаммада (Расул ас-Салам!) и призвали к священному джихаду против неверных — восставшей «христианской райи». Для местных сербов настали чёрные дни — многие из них погибли от рук подстёгиваемых официальным Стамбулом озверевших потурченцев, действовавших в сербских сёлах не менее безжалостно и жестоко, нежели их предки янычары.

Возглавил сербскую армию русский генерал Михаил Григорьевич Черняев (1828-1898), отправившийся на охваченные огнём Балканы вопреки воле правительства (по крайней мере, озвучиваемой гласно), желавшего урегулировать кризис мирным путём. Известный критик и публицист того времени Орест Фёдорович Мимер (1833-1889) посвятил генералу оду, которую так и назвал — «Михаилу Григорьевичу Черняеву», где именует полководца. «архистратигом славянской рати».

Вехи биографии позволяют говорить об изрядном своеволии генерала (во всяком случае, так это выглядело публично; трактовать это, весьма возможно, следует как высочайшую степень доверия в вопросах чувствительных, где рисковать репутацией целой державы не всегда уместно. Современный аналог — операция по освобождению Славянска на Донбассе в 2014 году): десятью годами ранее он по собственной инициативе, командуя Западно-сибирским отрядом, захватил Алма-Ату, Чимкент, Ташкент на территории Кокандского ханства.

В 1865-1866 году Черняев был на должности губернатора новообразованной Туркестанской области, с каковой был снят с формулировкой «за превышение полномочий». В отставке он вместе с военным писателем Р.А. Фадеевым был издателем славянофильской газеты «Русский мир», которая стала одним из основных рупоров «Славянских комитетов».

В 1875 году парижский корреспондент этой газеты отставной полковник Пётр Августинович Монтеверде уже в сентябре сражался в Герцеговине, где сблизился с руководителями восстания — П. Павловичем и Б. Зимоничем.

В сербской армии под руководством генерала Черняева сражались 2844 русских добровольца и 644 кадровых офицера (очевидно, все они пребывали в отпусках из своих полков).Сербский офицерский корпус в то время имел меньшую численность. По выражению академика Милорада Экмечича, «только русские добровольцы были в сербской армии ядром военного опыта».

Отдельно хотелось бы рассмотреть мотивацию, которая двигала русскими офицерами, столь массово отправившимися сражаться за чужую (формально) свободу на Балканы. Очевидно, что их причины ехать добровольцами на войну за сербов решительным образом отличались от революционных мечтаний изрядной части первой волны волонтёров 1875 года, искавших плацдарм для претворения в жизнь своих общественно-политических фантазий.

Так что же двигало этими русскими добровольцами? Попробуем в общих чертах реконструировать, (впрочем, чисто умозрительно) мировосприятие этих решительных русских патриотов, в первую очередь военных, на тот момент времени.

За плечами проигранная Крымская кампания (причём проигранная не на поле боя) и унизительный кабальный мирный договор, связывавший Россию по рукам и ногам. Офицерская гордость серьёзно задета, но обидчик — Британская империя — недосягаем.

Зато их протеже (и по совместительству заклятый враг России) Турция — под боком. При этом Османская империя подгнивает и, смердя, разваливается на куски. И вот эта отсталая, много раз битая азиатская деспотия позволяет себе угнетать православных славян, к каковым причисляло себя большинство русских офицеров! Турецкий «зулум» и зверства, чинимые над «райей» в Герцеговине, были открытым вызовом этим людям, на который лучшие из них не могли не ответить.

Символом русского добровольчества в Сербии по сей день является внук бородинского героя — генерала от кавалерии Н.Н. Раевского полковник Николай Николаевич Раевский, погибший 20 августа 1876 года в бою с турками у села. Горни Андровац. Именно он стал прототипом графа Вронского в «Анне Карениной» Льва Толстого. Сегодня на месте его захоронения в Горнем Андровце, рядом с церковью, находится тщательно оберегаемый и чтимый мемориал.

Ветеран 2-го Русского добровольческого отряда «Царские волки» (действовал в 1992-1993 годах в составе Войска Республики Сербской в Боснии) Михаил Поликарпов, анализируя природу отечественного добровольчества, определяет его как «элемент русского. национального характера», сопряжённый с «боевым духом идейных революционеров», для которых «война — это способ самовыражения».

Одиозный в контексте текущей своей деятельности Марк Захарович Фейгин, с которым в бытность его адвокатом мы неоднократно обсуждали феномен русского добровольчества на примере войн распада Югославии 90-х годов XX века, много рассказывал о своём боевом опыте в Боснии в рядах сербского Сараевско-Романийского корпуса в 1993 году в окрестностях блокированного мусульманского Сараево (местечко Вогоща) и о боях в Республике Сербская Краина ранее.

Молодого русского добровольца Фейгина хорошо запомнил генерал Войска Республики Сербской Милисав Секулич, который частенько вспоминал его как пример русско-сербской ратной дружбы, впоследствии.

По словам Марка Захаровича, определяющим фактором в решении поехать воевать на стороне сербов тогда для него, члена только возвращавшейся в Россию белой эмигрантской организации «Народно-трудовой союз», когда-то, в середине 1930-х годов, основанной русской родолюбивой молодёжью в Белграде, был юношеский идеализм, и позднее, в зрелом возрасте, он на подобный шаг уже бы не решился. Но в 21 год мир видится совершенно иначе.

А вот Эдуард Вениаминович Лимонов, к которому я неоднократно обращался с просьбой рассказать о его боснийском опыте, попал на балканский фронт уже состоявшимся писателем, в 50-летнем возрасте. Впрочем, свою мотивацию участвовать в постъюгославской гражданской войне в Боснии на сербской стороне он подробно изложил в целом ряде художественно-документальных книг.

Перечислю лишь основные: «Смрт», «Книга мёртвых», «Книга Земли», где он в том числе описывал свои встречи с генералом Ратко Младичем и доктором Радованом Караджичем, а также командантом Сербской добровольческой гвардии Желько «Арканом» Рашнатовичем.

Останавливаюсь на этой тематике столь подробно, так как ей была посвящена моя неоконченная кандидатская работа, которой я занимался в 2011-2013 годах в Сербии, черновики и файлы которой пылятся теперь в «закромах Родины» — на заглублённом объекте неподалёку от станции метро «Университет».

Добровольчество — удел людей неординарных и пассионарных, тех, кого принято определять как «активное меньшинство». К сожалению, зачастую их светлая идеалистическая мотивация (во многом в силу юного возраста, в котором они выходят на широкую арену жизни) становится объектом для разного рода манипуляций для теневых регуляторов общества/представителей отечественного глубинного государства, для которых подобные люди — лишь удобный материал для оперативных комбинаций, зачастую весьма нечистоплотных.

Нечто подобное произошло и с одним из главных героев этой книги — Гаврилой Принципом. Только сети, в которые он попал, расставил не полковник Драгутин Дмитриевич «Апис», как утверждают частенько те авторы, что следуют в старом русле германской пропаганды, а соответствующие австрийские структуры, нуждавшиеся в поводе для развязывания агрессивной войны против Сербии. Ниже в этой книге я постараюсь наглядно доказать верность данного тезиса.

Вероятно, феномен русского добровольчества, впервые столь массово проявившийся в 1875-1876 годах, в то время не был инспирированной ширмой для отправки Петербургом неформального экспедиционного корпуса, а, в силу новизны явления, действительно (с относительно большой долей уверенности) являлся спонтанным.

Ведь именно добровольцы и «Славянские комитеты», то есть общественность, втянули Россию в полномасштабную войну с Турцией, которая разразилась в 1877 году, несмотря на все усилия, прилагавшиеся российской дипломатией, чтобы этого избежать. Любопытно, что аналогичные процессы протекали в российском обществе и в 10-е годы XX века. Вот что, например, писал генерал Брусилов о начале Первой мировой:

«Обвинить Николая II в этой войне нельзя, так как не заступиться за Сербию он не мог, ибо в этом случае общественное негодование со стихийной силой сбросило бы его с престола, и революция началась бы с помощью всей интеллигенции не в 1917-м, а в 1914-м. Несомненно, что этим предлогом воспользовались бы немедленно все революционные силы России».

Ещё раз отметим связь революционных сил и славянского вопроса, далее мы ещё вернёмся к этому феномену.

Аналогичное суждение о взаимосвязи двух этих, казалось бы, далёких друг от друга явлений высказывал В.Н. Штрандтман коллегам по дипломатическому корпусу, лукаво интересовавшимся у него уже в ходе Первой мировой войны, а не лучше ли было для России принять германский ультиматум летом 1914 года. Вот что он им ответил:

«Для России это было морально невозможно, а политически привело бы к взрыву негодования в стране, что вызвало бы внутреннюю катастрофу. Для пояснения я ссылался на то, что возникшие в Петербурге якобы голодные беспорядки как рукой снял призыв государя императора к народу о помощи для защиты Родины и оскорблённой Сербии».

Потому ответственность за вступление России в Первую мировую войну было бы не совсем верно возлагать лишь на Николая II, как зачастую делают те, кто стремится всё предельно упростить и свести к примитивной, зато воспринимаемой подавляющим большинством чёрно-белой схеме, значительно искажающей сложную многоуровневую картину исторического процесса.

Общественность в 1914 году так же страстно желала войны и подталкивала к ней политическую элиту, руководствуясь теми же славянофильскими идеалистическими воззрениями, что и в 1875-1878 годах, потому должна бы как минимум разделить историческую ответственность, не списывая всё на одного «безвольного царя». Но вернёмся (в который уже раз!) к событиям 1876 года.

Войска Сербского княжества под руководством генерала Черняева наступали в четырёх направлениях:

• форсировав реку Дрину вглубь Боснии;
• через гору Явор к Рашке (Нови-пазарский санджак);
• долиной реки Моравы к городам Ниш и Пирот;
• через реку Тимок.

Черногорские войска самостоятельно наступали в направлении Герцеговины, с которой Черногория граничила.

Относительно быстро стала очевидной неготовность союзников к войне, к тому же с таким, превосходящим их в десятки раз, по крайней мере, в материальной части, противником, как Османская империя. На стороне сербов (как из Сербии, так и из Черногории) была лишь сила духа. Но им не хватало оружия, солдат, боевого опыта, продовольствия и амуниции.

В октябре 1876 года русско-сербские силы потерпели обидное поражение под Алексинцем, и спустя короткий срок ещё одно, теперь решающее, поражение в юго-восточной Сербии, у села Джунис на Моравском направлении, где проходила главная оборонительная линия Черняева. В прессе того времени это назвали «Джунисский погром».

Туркам открылась прямая дорога на Белград. Это жестокое поражение вызвало взаимные горькие упрёки русских и сербов. Сербы обвинили Черняева в недостаточной тактической и стратегической подготовке, русские же ставили в вину сербам малодушие и трусость (действительно, восприятие храбрости у русских и сербов разнится: русские более безрассудны, зато сербы более расчётливы и рациональны — с иным подходом они вряд ли бы вообще пережили столетия османского ига), приведшие к бегству с укреплённых позиций на господствующих Джунисских высотах.

По выражению сербского исследователя Зорана Чворовича, этот спор:

«Напоминал пробуждение из состояния юношеской влюблённости. Идеалистический пафос не позволял русским славянофилам раньше увидеть реальную военную силу, низкую боевую дисциплину и мораль молодого и неопытного сербского войска, в то время как неподготовленные сербы наивной детской верой ожидали от небольшого количества русских добровольцев военного чуда».

Спас Сербию от неминуемого сокрушительного поражения ультиматум императора Александра II Порти, выдвинутый им по просьбе Белграда 21 февраля 1877 года. Турция под давлением России вынуждена была заключить с Сербией мирный договор на основе принципа Status quo anta bellum (на условиях довоенного положения).

Почему надменная Порта согласилась на это? Просто пока на Балканах шли кровопролитные бои, Османскую империю трясло от внутренних неурядиц.

Жестокое подавление восстания в Болгарии, вспыхнувшего в мае 1876 года, в ходе которого погибло более 12 тысяч христиан, в основном, разумеется, женщин, детей и стариков, вызвало негодование не только по всей Европе, но даже в самом Стамбуле, где произошли массовые выступления против великого визиря и главного муфтия. В итоге произошёл стремительный военный переворот.

Султан Абдул-Азиз был низложен и «умер» спустя несколько дней. Новый султан Мурад V был хроническим алкоголиком и спустя несколько месяцев проследовал в джаханнам за Абдул-Азизом. 34-м султаном стал Абдул-Хамид II (на престоле он продержится 33 года, вплоть до 1909 года.

Идеологией своего правление он сразу же провозгласил панисламизм, хотя вернее было бы сказать, что это он был ставленником соответствующих кругов), который принял участие в Константинопольской конференции с представителями великих держав, где обсуждалось реформирование одряхлевшей Османской империи. Несмотря на ультимативные требования держав, в первую очередь России, султан не пожелал даровать автономию Болгарии и Боснии вместе с Герцеговиной.

Кстати, впоследствии за жестокое угнетение народов Османской империи, особенно христианских, но не только, он заслужил прозвище «Кровавый султан». После этого отказа конференция потеряла свой смысл. Большая балканская война стала неизбежной.

12 апреля 1877 года формально для помощи восставшим болгарам войну Турции объявила уже Россия. Через месяц Румыния заявила о провозглашении своей независимости от Стамбула и также вступила в войну.

Сербия смогла присоединиться к России и Румынии в боевых действиях лишь 1 декабря, спустя три дня после славной победы русского оружия под командованием «Белого генерала» Михаила Дмитриевича Скобелева в битве под Плевной. На этот раз реорганизованная, перевооружённая и уже обладавшая боевым опытом сербская армия показала себя победительницей.

Сербские войска во главе с генералом Белимарковичем освободили Ниш, заняли сербские города в долине Южной Моравы и Нишавы — Лесковац, Вранье, Пирот. Далее они освободили от турок древний город Гнилане в Косовском Поморавлье и вышли на легендарное Косово поле, где в 1389 году сербские дружины храбро бились с турками под руководством князя Лазаря Хребельяновича. Всё это время с войсками был и молодой князь Милан Обренович, набиравшийся военного опыта.

Закончилась эта война после подписания в предместье Стамбула — Сан-Стефано, занятого генералом Скобелевым — одноимённого прелиминарного мирного договора, о котором речь пойдёт далее.

«Ридус» в "МАКСе" – актуальные новости и комментарии

• Телеграм
• Дзен
• Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.