Психометраж: как в тюрьме найти гармонию с самим собой

© Михаил Салтыков/коллаж/Ridus.ru

© Михаил Салтыков/коллаж/Ridus.ru

Сначала у меня появились чувства и только после из меня полезли слова. Ещё чуть позже слова стали пачкать тетради, переводя десятки общих тетрадей. Что-то даже стало складываться в стройные фразы и вызывать умиление, но потом… всё исчезло.

Чистые листы принялись меня пугать, я стал избегать бумагу. По крайней мере не графоманю, успокаивал я себя.

Но что действительно меня беспокоило, так это появившееся ощущение внутренней пустоты. Нездоровой уже потому, что принесла с собой тревогу. Неиссякаемый оптимизм, что дарил мне довольство жизнью в её любых условиях — будь то карцер с крысами или карантин с «гадами» — всё чаще сменялся апатией.

Я не стал дожидаться крайней точки безразличия к самому себе, и от рассказов об окружающем мирке переключился на путешествие в мир внутренний.

Наступила пора прислушаться и к себе.


***

Первые несколько лет заключения я очень хотел домой. Настолько «очень», что зудели кости, и я был готов грызть стены. Спустя каких-то семь лет отсидки слово «очень» растаяло грязным снегом, оставив лишь досаду. Я прислушиваюсь прямо сейчас к себе и даже не понимаю, где он, мой дом.

Разодранные приговором души людей перестают остро болеть года через два-три. На смену приходит тупое давление тоски, и радовать перестаёт даже чудом попавшее в руки яблоко. Но постепенно привыкают и к тоске. Душа покрывается застывшей коркой и перестаёшь замечать, как её ежедневно топчут ногами в берцах. Под огрубевшим слоем не разглядеть живого, может и потому, что его больше нет.

Когда я не могу разглядеть на последней фотографии уже взрослого ребёнка свою дочь — меня накрывает. Но проходит и это.

Исправительная колония № 2 УФСИН России в Забайкальском крае

Исправительная колония № 2 УФСИН России в Забайкальском крае

© Евгений Епанчинцев/ТАСС

Прошлая жизнь становится будто выдуманной. Уродство пережитой трагедии смазывается в памяти до перманентного безразличия, смутен даже вчерашний день. Я стараюсь жить коротким моментом, думая лишь о завтра. Если заглянуть чуть дальше, грудь замирает от количества ещё оставшихся тут жить дней. Поэтому у меня всё лучше и лучше получается жить мгновением. То, о чём пишут гималайские гуру и кабинетные коучи, я познал в параллельном мире решёток и колючки.

Для путешествия в своё сознание я завёл новый дневник. Но в отличие от Лефортовских записок, я больше не смогу писать о фактах и событиях. Здесь откровенный и честный дневник будет сродни исповеди в оперотделе, и эта особенность местного траффика накладывает своеобразный отпечаток на все мои тексты.

В новом дневнике будут не события, а их переживание. Не факты, а мои реакции на них. Эмоциональный дневник, хронометраж моего психического состояния. Я буду чутко следить не за окружающей меня суетой, а за своей реакцией на интересные и значимые события. Мои надвигающиеся сорок лет, например. Или чарующее и пугающее освобождение. И самое загадочное — встреча с дочерью.

Новогодний утренник в исправительной колонии особого режима №7 в Омске.

Новогодний утренник в исправительной колонии особого режима №7 в Омске.

© Дмитрий Феоктистов/ТАСС

Будь я зеком с приговором в два-три года, свобода казалось бы мне не столь далёкой, и жизнь лагеря не проглотила бы меня. Но с моим почти десятилетним круизом я растворился в зоне. Без свиданий с близкими и без надежды на условно-досрочное я настолько привык к лагерю, что мысли о будущей свободе мне кажутся одной из множества фантазий.

И что будет с моей головой через полтора года, а именно столько мне осталось до конца срока, я и представить не могу. Но описать хочу. Как хочу запечатлеть и те чувства, что я буду испытывать незадолго «до» и сразу после освобождения.

На транзитных централах и в «Столыпине» бывалые «второходы» не раз делились пережитым опытом первого освобождения, рассказывали о самом восхитительном мгновении для любого зека. «Слаще оргазма», — говорили они. С учётом того, что в жизни обывателя десятилетние сроки отсидки куда как реже десятиминутных актов любви, в сладость переживаемого поверить мне было легко. А придёт время, мне легко будет это и проверить.

Наивно мне думать, что спустя семь с половиной лет тюремно-лагерных приключений с моей психикой «всё норм» и, как здесь говорят, не «засвистел бак».

© Юрий Смитюк/ТАСС

Про необратимость процессов изменения психики зеков после нескольких лет отсидки лекции читают и психологи, и социологи, и психиатры. И потому я уже совсем не тот человек, каким меня помнят друзья, жена и родители. За такой большой срок люди меняются и на воле, а в столь специфических условиях изоляции от общества личность преобразуется до неузнаваемости. Возможно оттого так часты рецидивы — искорёженным людям проще снова сесть в тюрьму, чем вписаться в покинутое когда-то общество.

Пугать освободившись близких я не желаю. Как и не хочу превратиться в обычного зечару с его повадками, манерой общения, образом мышления. И, тем не менее, лагерь уже живёт во мне. Я ловлю себя на том, что я не только думаю, но уже и смеюсь как зек. С кривой ухмылкой и ехидством в душе. Даже сны, к которым у меня особое трепетное отношение, снятся мне теперь только тюремные, без намёка о свободе. И веду я себя в них как отпетый зечара.

А кем мне ещё стать за решёткой? Я настолько вжился в этот образ, что меня уже не беспокоило ни отсутствие зубов во рту, ни легендарно-тюремная каша из сечки. Бывалые в робах смеялись над одетыми во всё ещё вольное этапниками: «Не были вы там, где сечку «сечечкой» зовут.

Я тут уж давно зову сечку «сечечкой», и казённая баланда мне в радость.

Очень давно.

Читайте больше тюремных историй у меня в фейсбуке

Нам важно ваше мнение!

+0

Комментарии (0)