Тюремные университеты: как вербуют под пытками стукачей

© Игорь Ставцев/Коллаж/Ridus

© Игорь Ставцев/Коллаж/Ridus

Российские колонии, да и вообще тюрьмы — это отличное поле для социологических исследований. В том числе и на тему вербовок.

Стресс — как основа системы, заточенной на подавление воли человека, управление массой обезличенных и запуганных людей и так далее, и тому подобное.

В кемеровской колонии, среди десятков способов «заагентурить» осуждённого, был, например и такой. Да почему «был»? Уверен, есть и сейчас.

Итак: запуганного и избитого человека продолжают запугивать и угнетать. В основном, происходит подобное в карантинном отделении, где этому бедолаге приходится жить бок о бок с угнетателями из «актива» целых две недели.

В какой-то момент, когда было видно, что человек психологически сломлен, перед ним клали бумагу с ручкой и заставляли написать заявление о том, что на воле он со своей подругой занимался оральными ласками. В том числе и куннилингусом. В среде осуждённых это «харам», за это переводят в низшую касту. «Угоняют в гарем».

Понятное дело, что многие, попав в мясорубку карантина «красной» колонии, бумаги подписывали и не такие. Лишь бы не было больно. А больно там делать делать умеют, уверяю вас. И медитировать на боль умеют единицы.

Вполне естественно, что весь свой тюремный срок такой «подписант» вольно-не вольно «агентурит» на оперов. И, возможно, он очень этим мучается, но добровольцев уехать в петушатник я почти не встречал.

Могу заверить, что выбивание таких или подобных заявлений в целях последующего шантажа в некоторых колониях поставлен на поток, и в агентуре у оперов недостата нет. Тупой и слабовольной агентуры, но уж таков человеческий материал, такая у оперов колоний работа.

© Евгений Епанчинцев/ТАСС

Спросите, откуда я это знаю? Нет-нет, мой личный опыт переживания вербовок был иной. Но так как в «красной» колонии я работал статистом (почему и зачем — это сюжет будущего, надеюсь хорошего детектива), то знаю многое как из документов, так и из общения с «активом». Некоторые из активистов, особенно перед своим освобождением, не раз были со мной откровенны.

Я же, все эти годы представляя себя репортёром в командировке, эдаким Нелли Фрай в мужском обличье, старался уметь общаться с самыми извращёнными умами. Иногда, перед предоставлением осуждённых из карантина начальнику колонии, я мог ненадолго «стырить» и просмотреть неофициальные документы карантина, в котором стояли пометки над данными «бобров» (новобранцев) — один вопросительный знак — **издолиз, два — **есос, восклицательный знак — **опотрах и т. д.

Понятное дело, все эти бумаги были выбиты через пытки, боль или запугивание, но кого это могло интересовать? Кроме меня, конечно же…

Плюс, на «закуску», бонусом история.

Был у нас коллега. Взрослый, но несколько инфатильный мужчина. Хороший и очень добрый человек, но эдакий генетический неудачник. Из разряда мягкотелых, у кого во всех бедах виновата даже мать, что родила без спроса, но только не он сам.

В какой-то момент я, через тот же «актив» выяснил, что мой коллега как раз один из этих «подписантов». То, что он стучит на меня операм я знал и без бумаг, и мне на это было плевать. На меня стучало 8 из 10, и многие это не скрывали. Я привык. Но тут-то дело в ином. В «арестантском хараме». За «красную» жизнь в людоедском лагере я могу пояснить и обосновать, но за совместное времяпрепровождение с «загашенным» не пояснишь. «Канает только по незнанке».

Когда я перепроверил информацию и сомнений в наличии «заявления» больше не было, коллегу мы позвали на «статистический сходняк». Я задал ему всего два вопроса.

— Было ли такое на воле?

— Нет, говорит, не было.

— Зачем же подписал бумагу?

— В карантине, — отвечает, — было очень-очень больно. Не мог больше терпеть.

— Хорошо, иди. Одним крючком у тебя меньше.

Счастье — оно в малом. Например, помочь ближнему не стучать на тебя.

Нам важно ваше мнение!

+0

Комментарии (1)